Монгольская цивилизация и европоцентризм

Кто имеет право на цивилизацию

Вопрос о существовании Монгольской цивилизации — это не только спор о прошлом, но и принципиальный разговор о том, кто имеет право считаться субъектом мировой истории. На каком основании имперский проект, перекроивший мир от Тихого океана до Европы и просуществовавший века, рассматривается классической историографией не как цивилизация, а как интерлюдия между «настоящими» культурными мирами? В этом смысле европоцентризм и его локальные производные — китаецентризм и русоцентризм — проявляются прежде всего как методологические фильтры. Их общий знаменатель заключается в отрицании у кочевых обществ собственного цивилизационного статуса. Такие общества трактуются либо как «варварские», либо как производные от «настоящих» цивилизаций — оседлых, городских, земледельческих.

Монголы оказываются особенно неудобным примером. Они не вписываются ни в формационную схему линейного развития, ни в классические цивилизационные модели. Однако это несоответствие говорит не об «отсталости» монголов, а об ограниченности самих схем.

Теория против истории

Классики цивилизационного подхода заложили устойчивую рамку восприятия, согласно которой цивилизация неразрывно связана с оседлостью, земледелием и стационарной городской культурой. Именно эта интерпретационная оптика предопределила их отношение к кочевым обществам. Николай Данилевский (теоретик культурно-исторических типов) рассматривал монголов как «негативных творцов истории», чья роль сводилась к разрушению и последующему исчезновению. Освальд Шпенглер (немецкий философ, автор концепции циклического упадка цивилизаций) связывал с кочевниками «исход истории», а Арнольд Тойнби (британский историк, объяснявший развитие цивилизаций через преодоление кризисов) относил их к давно преодолённой стадии развития, допуская их присутствие лишь в качестве периферии русской или китайской культурных зон.

Как подчёркивает Александр Железняков (доктор политических наук, руководитель Центра политологии и политической социологии Института востоковедения РАН), подобные оценки проистекают из жёсткой привязки теории к оседло-земледельческому стандарту, который принимается за универсальную норму.

«Какую бы единую идеологему или максимально абстрактную теорию мы ни взяли, она всегда вступает в противоречие с практикой и реальной историей», — отмечает он.

Противоречия между теорией и монгольским случаем носят симптоматичный характер. Монголия действительно не вписывается в оседло-центричные схемы, однако это свидетельствует не о её «выпадении» из истории, а о множественности исторических траекторий.

Кочевой город и альтернативный урбанизм

Одним из самых устойчивых стереотипов остаётся противопоставление кочевничества и города. Отсутствие стационарных урбанистических центров часто интерпретируется как отсутствие городской культуры вообще. Железняков справедливо называет это фундаментальным заблуждением.

Кочевые государства обладали собственными формами городского пространства: мобильными столицами, ханскими ставками, кочующими буддийскими монастырями и так называемыми «циклическими городами», возникавшими и возрождавшимися в одних и тех же зонах. Каракорум (Хархорин) является наиболее известным примером такой формы. Как отмечал американский историк Томас Аллсен, ведущий специалист по Монгольской империи, монгольские ханы, особенно Угэдэй, целенаправленно превращали его в постоянный космополитический центр управления и торговли, привлекая ремесленников, учёных и администраторов со всех концов империи. Уже в 1246 году папский посол Плано Карпини описывал Каракорум как укреплённый город с храмами, рынками и ремесленными слободами.

Речь шла не об антиурбанистической модели, а об иной форме пространственной организации политической, экономической и интеллектуальной жизни. Для монгольского мира город был не замкнутым центром власти над землёй, а узлом в сети управления коммуникациями, потоками людей и ресурсов. Такая логика отражает высокий уровень институциональной рациональности, плохо считываемый в рамках классических оседлых моделей.

Современная историография против европоцентризма

Современные исследования существенно пересмотрели традиционный образ монголов. Французский медиевист Жак Ле Гофф указывал, что «средневековый Запад видел в Востоке не альтернативную цивилизацию, а пространство угрозы и наказания», и именно в этой логике формировался образ монголов как силы хаоса.

Однако современные историки предлагают иную картину. Американский историк и антрополог Джек Уэзерфорд подчёркивал:

«Монголы создали одну из самых рационально управляемых империй своего времени, основанную на законе, религиозной терпимости и меритократии».

Британский историк Дэвид Морган также рассматривал Монгольскую империю как альтернативную модель глобального порядка, а не как отрицание цивилизации.

Казахстанский исследователь Ермек Ниязов справедливо называет отношение к монголам «одним из самых точных индикаторов европоцентристского мышления». По его словам, Монгольская империя была не стихийной «ордынской бурей», а сложным политическим образованием с правом, налоговой системой, переписью, развитой дипломатией и управлением огромными территориями.

Монголы и Россия как индикаторы европоцентризма

Важно, что логика европоцентристского восприятия не ограничивается далёким прошлым. Тот же методологический подход применяется и к России, которую нередко интерпретируют как «неудавшуюся Европу», объясняя её своеобразие через одну универсальную причину — «ордынское наследие». Показательным примером такой редукции служат слова Карла Маркса о том, что «Московия выросла и окрепла в мрачной школе монгольского рабства».

Подобные формулы, однако, методологически уязвимы. Как предупреждал французский историк Марк Блок, «историк, который ищет одну причину сложных явлений, перестаёт быть историком».

В этом смысле и монголы средневековья, и современная Россия выступают индикаторами европоцентризма: их сложность редуцируется до одного объясняющего фактора — «дикости кочевников» или «наследия Орды», тогда как внутренние, альтернативные траектории развития остаются вне поля зрения.

Монгольская цивилизация как целостный феномен

Отказ от европоцентристской оптики позволяет увидеть Монгольскую цивилизацию как целостный феномен, уникальность которого основана на принципе минимальных ресурсов и максимального эффекта. Этот путь, проходя через циклы подъёма, надломов и обновлений, демонстрирует не исчезновение, а радикальную адаптацию своего цивилизационного ядра.

Согласно концепции Александра Железнякова, данный путь является продуктом деятельности особого исторического носителя, начавшего с кочевого скотоводства как минимально жизнеспособного базиса. В отличие от земледельческих обществ, где прибавочный продукт часто создавался за счёт предельной интенсификации труда и социальной иерархии, кочевая экономика обеспечивала устойчивый излишек за счёт доместикации животных, технологических улучшений и развитых управленческих практик.

Именно сочетание минимальных стартовых ресурсов и высокой управленческой эффективности позволило монголам создать империю между четырьмя океанами и выстроить евразийский каркас власти. Основанием этого порядка служила не заимствованная, а собственная правовая и мировоззренческая система — Великая Яса Чингисхана, выступавшая стержнем имперской идентичности. Такие принципы, как меритократия, курултай и верховенство закона, формировали предпосылки особой, не иерархической, а договорной политической культуры.

Монгольская цивилизация пережила ряд глубоких кризисов, каждый из которых вёл к трансформации, но не к утрате ядра. Последний надлом, начавшийся в XX веке, привёл к смене общественного устройства и ускоренной модернизации. По выражению Железнякова, именно тогда «на месте традиционного общества за несколько десятилетий выросло современное государство».

Эта жизнеспособность проявляется и в современной эпохе. Устойчивая демократия Монголии, уникальная для посткочевого пространства Центральной Азии, является не простым заимствованием, а современным выражением глубинной политической традиции, основанной на обсуждении, выборе и персональной ответственности. Сохраняя это ядро, Монголия ведёт сложное геополитическое лавирование, используя суверенитет как инструмент защиты своей цивилизационной идентичности.

Способность к столь радикальной трансформации — от имперского строительства к современному национальному государству и далее к собственной демократической модели — и служит главным доказательством жизнеспособности данного исторического феномена. Его сила заключается не в воспроизводстве прошлых форм, а в умении сохранять ядро идентичности, используя различные внешние инструменты и модели развития.

Признание Монгольской цивилизации заставляет пересмотреть сами критерии цивилизационного статуса. Возражение о возможном «бесконечном умножении цивилизаций» снимается при сравнении с другими случаями.

В отличие от Японии или Кореи, чьи культуры выросли на адаптированном китайском фундаменте (рисоводство, конфуцианская государственность, буддизм), монгольская модель создавала свой фундамент с нуля (кочевое хозяйство, правовая система Ясы, тенгрианское мировоззрение). В отличие от оседло-земледельческой иерархической парадигмы, общей для всего Дальневосточного мира, она предложила принципиально иную социально-политическую модель — мобильную и сетевую, в которой меритократия и эффективное управление пространством возводились в ранг системных принципов. И, наконец, в период расцвета она не включалась в чуждую систему, а сама создавала универсальный порядок (Pax Mongolica), временно интегрируя части китайской, иранской (включая Хорезм) и русской цивилизаций.

Таким образом, строгие критерии — автохтонный ответ на вызов среды, собственный правовой и мировоззренческий стержень и способность к созданию имперской мир-системы — позволяют отличить цивилизацию-ядро от культурного мира внутри иной цивилизации. Признание Монгольской цивилизации меняет не количество пунктов в списке, а его содержательное наполнение, вписывая в историю принципиально иной, неоседлый тип развития.

Как писал постколониальный историк Дипеш Чакрабарти, «Европа продолжает служить молчаливым эталоном, по отношению к которому измеряются все остальные истории». Отказ от этого эталона — необходимое условие признания подлинной множественности цивилизаций.

А. Улаган