Пять тысяч вёрст по звёздам
47 минут назад 36 0
zolord.ru
Эта история записана со слов внучки одного из беглецов, жительницы Барун-сомона (Шэнэхэн, Хулун-Буир, Внутренняя Монголия).
Мой дед Доржи умер в девяносто четыре года, в конце девяностых. До самых последних дней он спал удивительно чутко. Стоило ночью скрипнуть двери или залаять собаке во дворе, он уже сидел на кровати, и рука сама тянулась туда, где у изголовья всегда лежала старая плётка. А ещё у него на всю жизнь осталась привычка перед тем, как растопить печь, долго смотреть в окно на ветер и проверять, куда потянет дым.
В нашем Шэнэхэне многие старики были молчаливыми, но дед Доржи и его названый брат, дед Жамсо, держались совсем особняком. Лишь в самом конце жизни, когда старый страх стал отпускать, дед рассказал отцу и мне, как они оказались за Аргунью.
Бежать, чтобы остаться в живых
Весной 1936 года четверых агинских бурят (моего деда Доржи из-под Цокто-Хангила, его земляка Жамсо, а также братьев Баира и молодого Цырена из-под Дульдурги) погнали по этапу на край света, в Карелию, в Белбалтлаг, на лесозаготовки вдоль Беломорско-Балтийского канала. Забрали их по ложному доносу о «саботаже» при сдаче скота в колхоз. Несколько недель их везли через всю страну в тесной, битком набитой теплушке, и среди десятков чужих людей четверо земляков из Аги сразу сдружились как родные братья.
Едва осмотревшись на новом месте, они поняли простую и страшную вещь. На каторжной норме лесоповала и штрафном пайке через полгода от их природной силы не останется и следа, а без знания русского языка и лагерных законов им в бараках не уцелеть. Бежать нужно было сразу, пока ноги ещё держали и в теле жила вольная сила.
В начале мая, когда вскрылось Выгозеро и по ночам над водой стоял густой ледяной туман, бригаду перевели на сплав леса. В одну из таких ночей они и ушли. Из всего имущества у них были только припрятанный плотницкий топор без топорища, два обломка ножовки, огниво да тряпица с горстью крупы. Утром в лагере подняли тревогу, и первые двое суток за ними по пятам шла погоня с собаками. Спасло только весеннее половодье. Беглецы уходили прямо по ледяной воде таёжных ручьёв и топким моховым болотам, где вязли лошади, а багульник и вода сбивали собачий след.
Дед говорил, что с первой же ночи они поняли простую вещь. В русских деревнях севера им нельзя показываться людям на глаза ни при каких условиях. Четверо азиатов с плохим русским языком моментально выдали бы себя. Любой случайный взгляд пастуха или путевого обходчика означал бы облаву с собаками через пару часов.
И тогда в них проснулось то, чему веками учили их отцы в забайкальской степи и тайге. Древняя наука незаметного выживания. Они перестали жить как лагерники и стали жить охотой, словно таёжные волки, которые чуют беду за версту и никогда не выходят на открытую тропу.
До самого Урала шли ночами, держась в стороне от железной дороги, прислушиваясь к далёким гудкам паровозов. Направление сверяли в темноте по Полярной звезде, а на днёвках по мху на стволах. Вброд и на связанных жердях форсировали холодные северные реки, сначала Онегу, потом Северную Двину и Вычегду. Днём прятались в чащобах, разводя лишь крошечный, почти бездымный костёр из сухой щепы, чтобы не выдать себя ни запахом, ни дымом. Спали строго по очереди. Ставили петли на зайцев и боровую дичь, ели дикий лук, перезимовавшую ягоду и сосновую заболонь. Один раз чуть не попались у Вычегды. Задремавший на карауле Цырен едва успел затоптать угли ногами, когда в сотне шагов по лесной дороге проехала конная подвода.
К концу осени тридцать шестого они вышли к горам Северного Урала, в верховья Вишеры. Впереди начиналась Сибирь, где безлюдная тайга сменялась сёлами, трактами и переправами, а без выхода к людям перезимовать в чужом краю было трудно. Вчетвером идти дальше становилось слишком опасно. Группа из четырёх азиатов сразу привлекала бы внимание и выдавала в них беглецов, а если бы облава накрыла всех разом, не уцелел бы никто. В заброшенной старательской штольне они решили разделиться на две двойки, чтобы хоть у кого-то остался шанс дойти до дома.
Две зимы в чужих табунах
Первая двойка, Баир и молодой Цырен, повернула на юг. Они перешли реку Урал, спустились в степи Северного Казахстана и Алтая. Там, среди казахов и алтайцев, их лица уже не бросались в глаза, а местным скотоводам они назывались дальними калмыками, потерявшими родню. Простые чабаны, сами хлебнувшие горя в годы раскулачивания, лишних вопросов не задавали. Но страх быть пойманными не отпускал ни на день, и они пересекали Тобол, Ишим и Иртыш в безлюдных местах, вдали от переправ. Зимой нанимались табунщиками на самые дальние отгонные пастбища, где ценили их умение обращаться с конями и не лезли в душу с расспросами, но при малейшем слухе о приезде участкового или уполномоченного из района они уходили в степь ещё до рассвета.
Путь шёл через северные предгорья Алтая и Минусинские степи, огибая Саянские хребты. Через два с половиной года, осенью 1938-го, они добрались до Забайкалья. В родные агинские улусы заходить не посмели, но ночью постучали в окно старому другу на окраине и узнали, что их семьи высланы, а ориентировки на сбежавших до сих пор лежат в НКВД. Оставаться на родине было нельзя. Через несколько дней Баир и Цырен ушли дальше на юг, ночью переползли по первому тонкому льду Аргунь и вышли на ту сторону, в Маньчжурию, в Шэнэхэн, где уже жили тысячи бежавших ранее земляков. Там их сначала схватил японский пограничный патруль и отправил на допросы в хайларскую тюрьму, подозревая в них советских лазутчиков. Вырвать их оттуда удалось лишь через несколько месяцев, когда старейшины шэнэхэнских родов подтвердили их родословную и дали за них твёрдое поручительство.
Сквозь тайгу и ледяное дыхание Байкала
А путь моего деда Доржи и деда Жамсо растянулся почти на четыре года. Они выбрали самый глухой маршрут, севернее Транссиба, через всю Сибирь. На связанных брёвнах переправлялись через великие сибирские реки, сначала Обь, затем Енисей в районе Енисейска, обходя стороной все города, сёла и даже охотничьи зимовья, где можно было нарваться на промысловиков. В лютые морозы, когда идти дальше было невозможно, они зарывались в вырытую под выворотнем земляную берлогу и пережидали стужу впроголодь. В одну из зим Жамсо сильно обморозил ступни, и дед Доржи почти два месяца выхаживал его в этой норе, отпаивая горячим хвойным настоем из берестяного туеска и смазывая раны топлёной пихтовой живицей. Выжили они за счёт старой охотничьей закалки и железной выносливости. Умели высечь огонь кресалом на сухой трут из берёзовой чаги, поставить на звериной тропе петлю на зайца или птицу и подолгу обходиться самым малым. Месяцами без крошки хлеба и щепотки соли, прячась от любого человеческого следа, они упрямо тянули на восток. Лишь однажды, в глухой приангарской тайге, когда оба уже едва держались на ногах от истощения, они нос к носу столкнулись с двумя старыми охотниками-эвенками. Те всё поняли без лишних слов, молча отдали им увесистый мешок вяленой оленины, кусок нутряного жира, соль и плиту кирпичного чая, махнули рукой в сторону восхода и никому не выдали. Эта помощь спасла им жизнь и дала силы.
К Байкалу они вышли в середине зимы, в феврале 1940 года. Обходить озеро с юга вдоль железной дороги было смертельно опасно, а с севера пришлось бы делать огромный крюк через горные хребты. Несколько дней они отсиживались в глухом распадке на западном берегу, отъедаясь припасённым мясом и набираясь сил перед самым страшным рывком. Дождавшись тихой ясной ночи, они вышли на лёд. За одну ночь пересекли Малое Море, а днём укрылись в глухих распадках Ольхона. Следующей ночью им предстояло преодолеть открытое озеро до восточного берега. Они шли быстрым шагом, почти не останавливаясь, обходили ледовые трещины и разломы, освещённые лунным светом. Ледяной ветер пробирал до костей, но останавливаться было нельзя. Потом пробирались через Баргузинскую и Витимскую тайгу, вниз к родным степям.
Горсть родной земли и спасение в Шэнэхэне
В конце весны сорокового года дед Доржи и дед Жамсо наконец увидели сопки родного Агинского округа. Но и их дома ждала беда. Вокруг стояли разорённые зимовья, в отцовских дворах жили чужие люди, а немногие оставшиеся старики шёпотом умоляли уходить немедленно, чтобы не навлечь репрессии на весь род.
Ночью они постояли на краю родного улуса, набрали по горсти земли в кисеты и повернули на юг. К границе шли другим путём, через солончаки и камыши восточнее прежнего маршрута, ползком минуя контрольно-следовые полосы, пережидая конные разъезды в ледяной воде под вспышками осветительных ракет. Выйдя за Аргунь в степи Хулун-Буира, они так же прошли через допросы в Хайларе, пока шэнэхэнские старики не взяли их на поруки и не укрыли среди своих.
Когда в одном из шэнэхэнских улусов мой дед Доржи и дед Жамсо встретили Баира и Цырена, они не обнимались и не плакали, а просто долго сидели молча, глядя друг на друга. Старшим не было и сорока, младшим около тридцати, но все четверо были уже совершенно седыми. Они прошли больше пяти тысяч вёрст, уцелели там, где выжить было почти невозможно, но домой так и не вернулись. Лишь горсть агинской земли, которую дед Доржи завещал положить ему в гроб, до конца оставалась для него напоминанием о родине.
© С. Номтоев, 2026





Комментарии ()