Халхасский этноцентризм (ч.2)

Отдельных монгольских ученых беспокоит национальная терминология, относящаяся к этническим истокам, в определенной степени исключающая не монгольские меньшинства из понятия нации. Интересное предложение по изменению терминологии, используемой в государственном лексиконе, предложил проф. Гомбосyрэн. По его мнению, термин национальный – γндэсний стоит заменить термином улсын – государственный. (Gombosuren 2001, цит. по: Lhamsuren 2006: 52–53). Термин национальный мог бы тогда “открыться” для групп монгольского происхождения, живущих за пределами территории монгольского государства.

Это предложение является попыткой преодоления своеобразной шизофрении в монгольском национальном дискурсе. Монголия непрерывно поддерживает единство монгольского мира, предлагая идею нации, которую создал Чингисхан. Монгольские группы, населяющие Россию и Китай, в этом контексте часто считаются жертвами колонизации. От них постоянно ожидают подтверждения их монгольскости. В Улан-Баторе русскоговорящие буряты нередко сталкивались с недоброжелательностью жителей столицы. Многие монголы считали позорной утрату бурятами своего родного языка, воспринимаемого как диалект монгольского. Незнание (бурят-) монгольского языка иногда воспринималось монголами как декларация – “я не монгол” – и рассматривалось в категориях национального предательства.

Монголы Внешней Монголии также считают “неполноценными” монголов из Внутренней Монголии. Недовольство вызывают встречающиеся в их речи заимствования из китайского языка. Тот факт, что они не проявляют повсеместной в Монголии неприязни по отношению к китайцам, воспринимается как национальное предательство. Внутренние монголы вступают в брак с китайцами и перестают быть “чистокровными монголами” (цэвэр цусны монгол). У внутренних монголов нет культурного единства, которого жителям Внешней Монголии удалось добиться благодаря собственному государству.

Представители монгольских групп, не являющиеся гражданами Монголии, воспринимаются между категориями “свой” и “чужой”. Государственный дискурс, создающий идентичность этногражданской нации, исключает их, так как они не участвуют в сфере государственного sacrum. Одновременно тот же дискурс включает их в общность, поскольку этот sacrum рассматривается как наследие Чингисхана. Рассмотренные сложности межэтнических отношений монгольских групп указывают на потребность выработки общей терминологии, которая, оставляя место для этнической дифференциации и позволяя выражать интересы отдельных групп, укрепляла бы солидарность между группами.

И в этом смысле понятно огорчение «китайских» монголов в связи с их исключением из конструирования символического государственного пространства монголов. «Во время церемонии закладки мавзолея Чингис-хана в Улан-Баторе в начале 1992 года депутаты Хурала привезли камни и аршан из своих округов по всей стране и создали обоо. Мне сказали, что идея состоит в том, чтобы духи всех гор, рек и ключей собрались здесь для защиты Чингис-хана. Другое объяснение – Чингис-хан правит каждым уголком Монголии. Примечательно, что флаги на церемонии были только из четырех халхасских аймаков Маньчжурской эпохи. “И нет ничего из Внутренней Монголии” - шепнул мне монгол, приехавший оттуда» [Булаг, 1998, с. 266].

В самом деле, культ Чингис-хана в Ордосе имеет непрерывную традицию, а вертикальная письменность, считающаяся одним из изобретений Чингис-хана как культурного героя и сохранившаяся именно во Внутренней Монголии, выступает в качестве значимого символа монгольской аутентичности. Не случайно, что молельни в мемориале Чингис-хана в Ордосе включают всех героев и предков монголов. Официальные восемь белых юрт символизируют места поклонения Чингис-хану, его четырем женам, его четырем сыновьям, между которыми империя была поделена. Есть места почитания почти всех его генералов и вождей, разбросанных по Ордосу. Согласно мифу, когда Чингис-хан умер, каждое «племя» в Монгольской Империи отправило группу людей с их сулдэ, а они, придя с почитаемыми символами, осели в Ордосе, чтобы защищать и вносить свой вклад в святыню (онгон) Чингис-хана.

Даже несмотря на то, что в постперестроечный период связи между, по выражению У.Е. Булага, «тремя Монголиями» (т.е. Монголией, Внутренней Монголией и Бурятией) стали более частыми, отмечается дискриминация или отрицание Монголией монголов не из Монголии. Это отрицание часто выражается с точки зрения чистоты: монголы в Монголии представляются как чистые или настоящие монголы, в то время как монголы за ее пределами и не чистые, и не настоящие.

Интересно отметить, что такое понимание чистоты разделяется и монголами Внутренней Монголии; давление ассимиляции с китайцами заставляет их идеализировать чистоту Монголии не только с этнической точки зрения, но с позиций культуры, окружающей среды и т.д. Однако такое понимание чистоты – это нечто отличное от того, как она понимается монголами в Монголии. Восхищение монголов АРВМ чистотой Монголии является желанием соединить себя с ними, тогда как акцент, который монголы в Монголии делают на своей чистоте, указывает на тот факт, что они хотят отделить себя от монголов не из Монголии [Булаг, 1998, с. 5].

Более того, У.Е. Булаг считает, что тема «чистой монгольскости», подразумевающей некоторые ключевые символы и занятия (девственная почва, животные, молоко, сердце, разум, древность, уникальность), отделяет народ и страну от реализации идей панмонголизма (т.е. стремления диаспорных монголов к объединению), который ассоциируется у многих халха-монголов с «грязным», «смешанным» и одновременно «амбициозным» проектами [Булаг, 1998, с. 6].

Подобное противопоставление халха-центризма и диаспорного панмонголизма неминуемо приводит к изменению акцентов и в бурятской этноидеологии: тема исконной бурятской земли становится доминирующей по отношению к теме общемонгольского единства, что обусловлено еще и внутрироссийскими преобразованиями.

Монгольские буряты, вытесненные из сферы высокой политики в силу своей нехалхасскости, обратились к созданию культурных организаций как форме этнокультурной автономии.

Утверждая, что созданная в Монголии в 1990 году Ассоциация бурятского культурного наследия не является политической организацией, один из ее идеологов так охарактеризовал ее цели: «Мы стремимся объединить всех бурят мира. Буряты в Австралии, Японии, Америке и всюду, где они есть, могут обращаться к нам. Особо отметим, что и халхи участвуют в нашем движении. Если участвовать будут только буряты, халхи могут проявить подозрение и ревность, мы не стремимся к сецессии, мы лишь хотим возродить традицию и древние культуры, восстановить утраченную пастбищную технологию и снова научиться классическому монгольскому письму». Особо отмечаются буряты «по ту сторону границы» как русифицированные вплоть до потери языка. Поэтому целью бурятских культурных организаций в Монголии становится и «напоминание нашим братьям за границей о их наследии, о том, что и они тоже монголы» [Булаг, 1998, с. 88-89].

Таким образом, в самой Монголии идеи панмонголизма были всегда слабо выражены и полностью угасли уже в начале 1990-х годов. При этом победу одержала конструируемая концепция монгольской этно-нации, характеризующаяся значительной окрашенностью в цвета ксенофобии.

Однако для активистов бурятского политического ренессанса Монголия – суверенное государство – является гарантией возможности реализовать масштабный проект воссоединения, о чем, в частности, пафосно заявил В.А. Хамутаев: «Все монголы вне зависимости от политиков и политики всегда, все годы и империи, и коммунизма тянулись друг к другу, к единству, к целостности. Мы все всегда знали о нашем едином происхождении, единых корнях, единой культуре, языке. Мы все хотим, по большому счету, быть вместе, возродить совместную жизнь, единую государственность…».

Литература:

1. Амоголонова Д.Д. «Современная бурятская этносфера. Дискурсы, парадигмы, социокультурные практики». Улан-Удэ: Издательство Бурятского госуниверситета, 2008. – 292 с. 
2. Шмыт З.К. «Нация и этничность в Монголии». Этнографическое обозрение. 2011. № 6. С. 58-70.