Как джунгары перекроили этническую и геополитическую карту Центральной Азии

Последняя кочевая империя перед исчезновением

В середине XVIII века Центральная Азия пережила один из крупнейших политических переломов своей истории. За несколько десятилетий с политической карты исчезло государство, которое ещё недавно было одной из сильнейших держав внутренней Евразии. В этот короткий период радикально изменились направления миграций, разрушились прежние геополитические балансы, а огромные территории между Алтаем, Иртышем, Тянь-Шанем и Восточным Туркестаном оказались включены в совершенно новый имперский порядок. Речь идёт о Джунгарском ханстве — последней великой кочевой империи Евразии.

Историю этой державы невозможно рассматривать упрощённо — лишь через призму её финального военного поражения. Современные исследования японской школы ойратоведения, представленные трудами Джунко Мияваки и Хироси Вакамацу, англоязычных историков Питера Пердью, Джеймса Миллуорда, Дэвида Брофи, а также российских специалистов Леонида Боброва и Алексея Пастухова позволяют увидеть в Джунгарии сложнейший государственный организм.

Уникальность джунгарского феномена фиксируется в источниках на самых разных языках — ойратских, монгольских, тибетских, маньчжурских, китайских и русских. Их перекрёстный анализ показывает, что Джунгария изменила регион дважды: сначала собственной агрессивной экспансией, а затем своей масштабной катастрофой, открывшей дорогу российскому и китайскому продвижению вглубь Азии.

Ойратский мир и разделение единого этноса

Джунгары не возникли из ниоткуда — их основой был широкий западномонгольский ойратский мир, известный ещё со времён Сокровенного сказания монголов XIII века. После распада единой Монгольской империи кочевники развивались в сложных политических условиях, и к XVII веку среди них сформировалась конфедерация «четырёх ойратов», включавшая чоросов, хошутов, торгутов и дэрбэтов. Историческая география внесла жёсткие коррективы в судьбу этого этноса, разделив его на две самостоятельные ветви, которые разошлись в противоположных направлениях.

Часть ойратов, представленная преимущественно торгутами, двинулась далеко на запад, достигнув Волги и создав там Калмыцкое ханство. Другая часть консолидировалась в Центральной Азии вокруг Прииртышья, Алтая, Или и Джунгарской котловины. Именно это объединение, где доминирующим ядром стал род чорос, получило название джунгар — от монгольского слова, обозначающего левое крыло (зуун гар).

Джунко Мияваки специально подчёркивает, что противопоставлять джунгар и калмыков как два изначально разных народа исторически некорректно, поскольку название «калмык» в мусульманских и русских источниках первоначально применялось к ойратам в целом.

Эта глубинная историческая связь сегодня находит прямое подтверждение в естественных науках. Полногеномные исследования популяционных генетиков последних лет, охватившие сотни мужчин из России, Монголии, Китая и Кыргызстана, выявили выраженное единство отцовских генофондов исследованных ойратских популяций. Несмотря на четырёхвековую разлуку и колоссальную географическую дистанцию, современные калмыки Восточной Европы и ойраты Западной Монголии демонстрируют значительное генетическое сходство и слабую популяционную дифференциацию.

Высокая мобильность и строгие брачные практики кочевых обществ фактически законсервировали генофонд этого разделённого мира. Уже после уничтожения Джунгарии история вновь свела эти ветви во время знаменитого исхода калмыков с Волги обратно на Или в 1771 году, когда ойраты оказались окончательно разделены между российским и цинским политическими пространствами.

Политическая легитимность и династический кризис

Политическая культура формирующейся Джунгарии развивалась по особому пути, который плохо укладывается в привычную модель степного ханства. Родоначальники джунгарского государства не обладали чингизидским происхождением, что порождало острый кризис легитимности, ведь в кочевом мире право на высший титул традиционно связывалось с кровью потомков Чингисхана. Именно поэтому большинство правителей Джунгарии на этапе становления государства носили титул хунтайджи (хун-тайшаа — правитель), а Джунко Мияваки в своих работах по генеалогии кочевой знати указывает на специфику ойратской модели власти, отмечая, что в строгом династическом смысле отдельного Джунгарского ханства долгое время не существовало.

Для компенсации отсутствия чингизидской крови ойратская элита была вынуждена выстраивать принципиально иные механизмы утверждения своей легитимности в глазах кочевого сообщества. На протяжении долгого времени они опирались на личный авторитет, военную доблесть и жёсткие правовые кодексы, регулирующие жизнь Степи. Это привело к тому, что ойраты сформировали собственную уникальную модель централизации кочевых племен, которая со временем позволила им выйти на уровень крупнейших держав раннего Нового времени.

Мощная субъектность и дипломатия равных

В отличие от раздробленных казахских жузов, постоянно искавших внешнего покровительства и лавировавших между соседями, джунгарские правители обладали мощной международной субъектностью и абсолютной самодостаточностью. Они вели полностью самостоятельную внутреннюю и внешнюю политику на равных с Российской империей, Цинским Китаем и другими великими народами, выступая не просителями, а полноценными стратегическими партнёрами или опасными соперниками.

Архивы посольских приказов сохранили живые свидетельства этой субъектности. Джунгарские правители никогда не признавали над собой чужого верховенства. Когда сибирские губернаторы пытались намекнуть ойратским лидерам на подданство русскому царю, ответы из степи приходили незамедлительно и в крайне бескомпромиссном тоне. Характерен ответ основателя государства Батора-хунтайджи русским послам, зафиксированный в архивных книгах:

«Белому царю я не холоп и не подданный, а друг и сосед. Земля моя — моя воля, и ясака с моих людей никому не брать».

Аналогичную гордость джунгарская элита проявляла и в отношениях с Пекином. Известна дерзкая дипломатическая пикировка Галдана Бошогту-хана с цинским императором Канси. На требование маньчжуров подчиниться и явиться во дворец, Галдан ответил посланием, вошедшим в историю восточной дипломатии:

«Под одним небом не может быть двух владык, но Степь и Китай — это разные миры. Ты — властелин оседлых, а я — конных. Живи в своём дворце, а в мои кочевья не заглядывай».

Даже в периоды тяжёлых войн джунгары вели дела как самодостаточная имперская сила. Позже, уже при Цэван-Рабдане, когда цинские послы пытались заставить его пойти на территориальные уступки, джунгарский правитель сухо парировал:

«Границы наши проведены не тушью на бумаге, а копытами наших коней и кровью наших предков. Оставьте Степь степнякам».

Сакральный союз с Тибетом

Корни ойратского буддизма уходят значительно глубже XVII века. Ойраты соприкоснулись с тибетской религиозной традицией ещё в XIII столетии, в эпоху единой Монгольской империи и правления внука Чингисхана, императора Хубилая. Тогда при монгольском дворе закрепилась тибетская школа Сакья, а Пагба-лама стал государственным наставником. Отношения Хубилай-хана с тибетскими иерархами сформировали устойчивую политико-религиозную модель, известную в историографии как принцип mchod yon — сакральный союз духовного наставника и светского покровителя. Известный британский востоковед Питер Джексон подчёркивает, что эта историческая модель покровительства послужила институциональным фундаментом для более поздних связей ойратских, халхских и маньчжурских лидеров с буддийским духовенством Лхасы.

В XVI и XVII веках монголо-тибетские отношения пережили новый мощный этап трансформации, связанный с распространением школы Гелуг. Для джунгарских правителей тибетская иерархия стала главным инструментом политической легитимации. Связь с Лхасой восполняла отсутствие чингизидской крови. Ключевую роль в этом процессе сыграл хошутский Гуши-хан, который установил военную власть над Тибетом, защитил школу Гелуг и помог Пятому Далай-ламе утвердить теократическое государство.

В благодарность за это Далай-лама стал верховным арбитром, наделявшим степных правителей высшими титулами. В 1678 году Пятый Далай-лама официально даровал джунгарскому правителю Галдану титул Бошогту-хана (Благословенный хан). Таким образом, ойратская военная мощь и родоплеменная организация соединились с тибетской буддийской санкцией.

Данный процесс сопровождался культурным подъёмом. В 1648 году великий ойратский просветитель Зая-Пандита Намхай Джамцо разработал национальную письменность тодо бичиг («ясное письмо»). Адаптировав старомонгольский алфавит под фонетику ойратского языка, он запустил массовый перевод буддийских канонов и создание хроник. Новая письменность сформировала единое интеллектуальное поле, скрепившее ойратские общины от Каспия до Алтая.

Модернизация армии и гибридная экономика

Главным условием выживания и экспансии Джунгарии стала её военная организация, которая опередила своё время и разрушила старый стереотип о кочевниках как об исключительно конных лучниках. Исследования Леонида Боброва и Алексея Пастухова, опирающиеся на цинский источник XVIII века, показывают наличие у джунгар развитого и разнообразного комплекса вооружений.

Ойраты первыми в степной истории раннего Нового времени сумели провести системную модернизацию, внедрив огнестрельное оружие и артиллерию без потери главного преимущества кочевой армии — её высокой мобильности. Как указывает Леонид Бобров:

«Ойратское военное дело представляло собой сложное соединение местных ойратских традиций, центральноазиатского оружейного опыта и заимствованных европейских технологий».

К началу 1740-х годов джунгарская армия обладала внушительным парком крупнокалиберных фитильных ружей и полевых орудий, которые перевозились на верблюдах и лошадях. Важную роль в развитии джунгарского пушечно-литейного производства сыграл пленный шведский артиллерист Иоганн Густав Ренат, изготовивший вместе с помощниками десятки орудий и мортир.

Однако Бобров подчёркивает, что военный успех джунгар нельзя сводить к деятельности одного европейца, так как ойраты проявили самостоятельную способность интегрировать заимствованные технологии в традиционную тактику степного боя, сочетая огонь артиллерии с атаками тяжёлой панцирной кавалерии.

О силе этой модернизированной армии свидетельствуют не только разгромы восточномонгольских и казахских отрядов, но и успешные столкновения с европейскими державами. Джунгары успешно блокировали продвижение Российской империи на юг Сибири, совершив знаменитую осаду Ямышевской крепости на Иртыше в 1715–1716 годах, где русский гарнизон под командованием Ивана Бухгольца был вынужден срыть укрепления и отступить.

Живые свидетельства очевидцев ярко передают масштаб этой военной субъектности. В донесениях русских послов, посещавших ставку контайши (например, в записях Ивана Чередова), подробно описывается шок от дисциплины джунгарской гвардии. Ойратские правители принимали иностранных дипломатов в окружении тысяч латников, закованных в синеную сталь, а для ведения тонких переговоров с Пекином они нередко использовали тибетских лам высшего ранга в качестве профессионального дипломатического корпуса, искусно переплетая буддийские связи с геополитикой.

Эта мощная военная машина требовала прочной продовольственной и финансовой базы, что превратило Джунгарию в жизнеспособную гибридную экономику. Вопреки представлениям о кочевниках как о сугубо скотоводческом населении, джунгарские правители активно развивали стационарное земледелие и ирригацию, особенно в долине реки Или. Здесь трудились тысячи зависимых уйгуров-таранчей и пленных, а площадь обрабатываемых земель достигала внушительных масштабов, обеспечивая армию стабильным хлебным рационом.

Контролируя ключевые торговые маршруты между Сибирью, Центральной Азией и Китаем, джунгарские контайши выстроили эффективную административно-налоговую систему, которая позволяла концентрировать огромные ресурсы в стратегическом ядре империи.

Великое переформатирование степного пространства

Накопленная военная и экономическая мощь позволила Джунгарии начать масштабную экспансию, которая запустила цепочку принудительных миграций и навсегда изменила карту расселения народов Евразии. На восточном направлении главным вектором удара стала Халха — восточномонгольские земли. В этот период окончательно оформился глубокий этнополитический раскол монгольского мира. Название титульной нации современной Монголии — халха-монголы — несёт в себе прямое отражение джунгарской эпохи. Слово халх в переводе с монгольского языка означает «щит», «заслон» или «прикрытие».

Изначально восточные племена образовали пограничный заслон на окраинах монгольских земель, призванный защищать коренной очаг нации от набегов западных ойратов. Постепенно эта функция военного щита превратилась в главный этнообразующий фактор и прочно вошла в монгольскую этимологию. Как подчёркивает известный американский монголовед Кристофер Этвуд:

«Конфликт между восточными монголами и ойратами был не этническим, а политическим — борьбой за власть над постимперским монгольским миром».

В 1688 году джунгарский правитель Галдан Бошогту-хан предпринял сокрушительное вторжение в Халху. Халхские князья, оказавшись на грани уничтожения, приняли фатальное решение — в 1691 году они признали подданство маньчжурской династии Цин в обмен на защиту. Так внутренний монгольский конфликт превратился в глобальную имперскую войну. Цинский Пекин получил идеальный предлог для продвижения на северо-запад, превратив Халху в свой военно-стратегический плацдарм.

Эта затяжная междоусобная борьба двух ветвей некогда единого монгольского мира завершилась глубокой трагедией. Во время финальных кампаний 1755–1758 годов цинские войска наступали на Джунгарию в тесном союзе с халхаскими формированиями, которые использовались маньчжурами как основная ударная кочевая сила против ойратов. Однако тактический разгром давнего степного соперника обернулся для восточных монголов стратегической потерей независимости. Ликвидировав Джунгарию руками самих же халхов, Цинская империя больше не нуждалась в Халхе как в союзном военном буфере. В результате восточные монголы мгновенно лишились остатков своей политической автономии и сами на два с лишним века попали под жёсткое цинское административное управление, превратившись в жёстко контролируемую периферию маньчжурской империи.

Джунгарская экспансия кардинально изменила и судьбу кыргызских этносов, причём ойратские правители применяли к ним разные геополитические стратегии. В 1703 году джунгарский правитель Цэван-Рабдан совершил масштабную акцию, которую в сибирских летописях называют «угоном» енисейских кыргызов. Трёхтысячное ойратское войско пришло в Минусинскую котловину (Хонгорай) и принудительно переселило остатки енисейских кыргызов, численностью около 15–20 тысяч человек, во внутренние районы Джунгарии — в Семиречье и на Или. Контайша преследовал чёткую цель: забрать живую рабочую силу и воинов в ядро своей империи, лишив Сибирь населения, чтобы оно под внешним давлением не присягнуло русскому царю.

Совершенно иначе развивались отношения джунгар с тянь-шаньскими кыргызами. Их ойраты во внутренние улусы не перевозили — напротив, между ними шла ожесточённая и бескомпромиссная война за Тянь-Шань. Ойратским контайши этот регион был жизненно необходим как гигантское, круглогодичное пастбищное пространство для пропитания их миллионов голов скота и многочисленной кавалерии.

В результате этого планомерного экономического и военного давления джунгары силой оружия вытеснили кыргызские роды с их стратегических горных плато (жайлоо) в сторону Ферганской долины, в пределы Кокандского ханства. Зачищая Тянь-Шань под собственные стада, Джунгария одновременно обеспечивала себе безопасность караванных путей в Восточный Туркестан. Оказавшись в Фергане, тянь-шаньские кыргызы заключили союз с кокандцами и на протяжении десятилетий оказывали ойратским гарнизонам встречное ожесточённое сопротивление.

На западном направлении джунгарское давление обрушилось на Казахское ханство. Столкновения велись за контроль над кочевыми маршрутами, зимовками и торговыми центрами Присырдарьи. Походы джунгар начала XVIII века спровоцировали масштабную демографическую и гуманитарную катастрофу, вошедшую в национальную память казахов как «Ақтабан шұбырынды, Алқакёл сұлама» — «Годы великого бедствия». Огромные массы казахского населения были вытеснены со своих исконных кочевий: часть родов отступила на запад, к границам Российской империи, а значительная масса Среднего и Старшего жузов устремилась на юг, переходя Сырдарью и ища спасения в пределах среднеазиатских мусульманских владений — Самарканда, Бухары, Хивы и Ташкента.

При этом Семиречье и Южный Казахстан пострадали сильнее всего, оказавшись под прямым контролем ойратов. Политическая элита Старшего жуза, включая хана Жолбарыса и великого Толе-би, была вынуждена признать политическую и вассальную зависимость от джунгарского контайши Галдан-Цэрэна, выплачивая ойратам налоги. Джунгары даже назначили Толе-би правителем (акимом) Ташкента под своим жёстким контролем, из-за чего Старший жуз был вынужден сохранять нейтралитет во многих последующих битвах. Этот геополитический шок, однако, имел и обратный эффект — он ускорил централизацию казахских жузов и консолидацию этноса перед лицом тотальной угрозы.

Пограничные же сибирские народы и кочевники Алтая оказались в ситуации двоеданничества — уникальной пограничной реальности, когда ясак приходилось платить одновременно и русскому царю, и джунгарскому контайши.

Джунгария успешно распространила своё влияние и на мусульманские оазисы Таримского бассейна в Восточном Туркестане, установив там систему жёсткой экономической и политической зависимости, но сохраняя местные элиты для управления оседлым населением.

Синергия катастрофы: экология, эпидемия и цинский геноцид

Период наивысшего могущества Джунгарии оборвался после смерти Галдан-Цэрэна в 1745 году, когда государство погрузилось в разрушительную междоусобную войну за престол. Ослаблением ойратского ядра немедленно воспользовалась Цинская империя, начав в 1755 году решающее наступление. Ойратский аристократ Амурсана попытался поднять восстание, используя цинские войска в личных целях, но манёвр провалился. Император Цяньлун принял решение полностью ликвидировать джунгарскую угрозу.

Военная кампания 1756–1758 годов обернулась для джунгар демографической катастрофой колоссального масштаба. Питер Пердью, изучив секретные маньчжурские архивы в своей фундаментальной монографии «China Marches West», прямо называет произошедшее этническим геноцидом, подчёркивая, что приказы из Пекина предписывали намеренное и сознательное истребление.

Историк Марк Левен охарактеризовал эти события как «наиболее характерный геноцид XVIII века». Исследователь Майкл Кларк констатирует: произошла «полная ликвидация не только Джунгарского государства, но и джунгар как народа».

Известный специалист по геноцидам Дэвид Брофи в коллективном труде «The Cambridge World History of Genocide» указывает, что массовое убийство стало прямым следствием провала первоначальной политики интеграции, после чего Цин перешла к стратегии физического стирания противника.

Согласно историческим реконструкциям, основанным на трудах китайского автора Вэй Юаня, из примерно 600 тысяч джунгар около 40% выкосила чёрная оспа, 20% бежали в Россию и к казахам, а около 30% были уничтожены цинскими карательными отрядами. К концу 1758 года кочевая империя превратилась в безлюдную пустыню.

Новейшее естественнонаучное исследование, опубликованное в журнале Science Advances в августе 2026 года, внесло важнейшее дополнение в эту трагическую картину, доказав, что военный коллапс Джунгарии был ускорен глубоким экологическим кризисом. Авторы работы — Ваньжу Тан, Кэйян Фан и Ханс Линдерхольм — провели дендрохронологический анализ 441 древесно-кольцевой серии из Центральной Азии.

Учёные реконструировали продуктивность пастбищ Джунгарии и обнаружили, что в период 1751–1761 годов биопродуктивность степи рухнула до абсолютного минимума за последние четыре столетия. Джунгария подошла к финальной войне в состоянии жесточайшего экологического стресса. Экстремальная засуха уничтожила кормовую базу скота, вызвав массовый падёж животных, голод и коллапс социальной структуры кочевья. Хаотичные перемещения ослабленного населения создали идеальную среду для взрыва эпидемии чёрной оспы, что лишило джунгар способности к организованному военному сопротивлению маньчжурскому вторжению.

Рождение новой Центральной Азии

Ликвидация джунгарского кочевого ядра запустила процесс тотального переформатирования пространства силами окружающих государств. Цинская империя столкнулась с необходимостью заново организовать огромную опустевшую территорию. Решение было чисто имперским: в регион Или и Джунгарской котловины переселили маньчжурские гарнизоны, восточномонгольские группы, сибо, солонов, китайских крестьян и уйгурских земледельцев-таранчей. Объединив северные степи бывшей Джунгарии и южные мусульманские оазисы Таримского бассейна под единым военным управлением, Пекин сформировал новую провинцию, получившую название Синьцзян, что означает «Новая граница». Джеймс Миллуорд в своем классическом труде «Eurasian Crossroads» подчёркивает, что современная политическая география этого региона стала прямым следствием уничтожения ойратского государства.

Для Казахского ханства крах Джунгарии принёс долгожданное избавление от разрушительной внешней угрозы, радикально изменив при этом весь характер его внешней политики. Век ожесточённого противостояния с ойратами вынуждал казахские жузы функционировать в режиме постоянной обороны. Устранение этого степного барьера ликвидировало необходимость лавирования между кочевыми соседями, заставив казахскую элиту выйти на уровень прямой трансрегиональной дипломатии с крупными оседлыми государствами. Освободившиеся пастбищные пространства Тарбагатая и Или стали зоной хозяйственного возвращения казахских родов. Однако теперь их право на эти земли проверялось в условиях непосредственного контакта с маньчжурской администрацией. В этой новой геополитической конфигурации Абылай-хан выстроил стратегию маневрирования между Петербургом и Пекином, стремясь закрепить за собой восточные окраины и сохранить максимальную автономию ханства в условиях исчезновения прежнего кочевого буфера.

Падшие джунгарские заслоны вызвали масштабную перестройку и на Тянь-Шане, открыв пространство для обратной миграции кыргызских групп. Во второй половине XVIII века кыргызские роды массово покинули Ферганскую долину и вернулись на свои исторические земли, зафиксировав современные этнические границы региона.

При этом депопуляция и ликвидация джунгарского ядра не привели к автоматическому освобождению южных окраин Степи. Возникшим на юге Казахстана временным вакуумом власти стремительно воспользовались узбекские беки из династии Минг. Набравшее огромную силу Кокандское ханство немедленно начало масштабную экспансию на север. К концу XVIII — началу XIX века большая часть Старшего жуза (включая Семиречье, районы Чу, Таласа и Ташкента), а также присырдарьинские земли попали под жёсткую военно-политическую и налоговую зависимость Коканда. Кокандская экспансия зафиксировала своё присутствие разветвлённой сетью военных крепостей в Семиречье (таких как Мерке, Аулие-Ата, Пишпек), где они собирали с казахов налоги. Из-под этого кокандского контроля казахские роды начали выходить лишь в середине XIX века с продвижением в регион Российской империи.

Для Российской империи исчезновение джунгарского буфера сняло главное препятствие на пути продвижения вглубь Азии. Прежняя номинальная присяга казахских ханов, искавших у России защиты от ойратских погромов в 1731–1740 годах, начала превращаться в реальные инструменты расширения административного контроля империи над степью.

Россия и Цинский Китай стали непосредственными соседями на огромном протяжении центральноазиатских рубежей.

Заключение

Судьба Джунгарии наглядно демонстрирует историческую закономерность: кочевая государственность вовсе не была архаичным пережитком прошлого, а демонстрировала высокую гибкость и способность к модернизации в условиях Нового времени. Тем не менее, уничтожение джунгарского политического ядра подвело финальную черту под двухтысячелетней эпохой доминирования мобильных степных держав в Евразии.

Центр силы окончательно переместился к регулярным оседлым империям с фиксированными границами, гарнизонами и контролируемыми переходами.

Карта Центральной Азии после 1758 года стала принципиально иной, и современные Казахстан, Кыргызстан, Монголия и Синьцзян во многом унаследовали те этнические и геополитические контуры, которые закладывались в огне джунгарских войн и окончательно закрепились после гибели последней степной империи.

Источники

1. Junko Miyawaki. «The Birth of the Oyirad Khanship» (Central Asiatic Journal, 1997). Исследование, раскрывшее специфику титулатуры хунтайджи, механизмы легитимности власти и её независимость.
2. Junko Miyawaki. «The Legitimacy of Khanship among the Oyirad (Kalmyk) Tribes in Relation to the Chinggisid Principle» (1992). Труд о том, как западные монголы соотносили свою власть с наследием Чингисхана через союз с Тибетом.
3. Бобров Л. А., Пастухов А. М. «Вооружение и знамёна ойратов Джунгарии середины XVIII в. по материалам „Циньдин Хуанъюй Сиюй тучжи“» (Журнал Oriental Studies, 2021). Реальный перевод и анализ маньчжурского военного трактата о технологиях и тактике джунгарской армии.
4. David Brophy. Раздел в коллективном труде «The Cambridge World History of Genocide» (Cambridge University Press). Исторический анализ действий цинской армии в Джунгарии.
5. Wanru Tang, Keyan Fang, Hans W. Linderholm et al. «Steppe productivity decline contributed to smallpox outbreak and the collapse of the last nomadic empire in the 1750s» (Журнал Science Advances, август 2026 года). Прорывное климатическое исследование, доказавшее на основе анализа 441 древесно-кольцевой серии четырёхвековой минимум биопродуктивности пастбищ Джунгарии.
6. «Циньдин Хуанъюй Сиюй тучжи» (Высочайше утверждённое описание Западного края со схемами) — цинский официальный источник, составленный по приказу императора Цяньлуна после разгрома ойратов.
7. «Посольские книги» и фонды Посольского приказа (Архивы древних актов, РФ) — реальные дипломатические записи и отчёты русских послов (включая донесения Ивана Бухгольца, Ивана Чередова и дневники артиллериста Иоганна Рената).

© А. Улаган, 2026

Статью "Поход Цинской армии: как китайцы и казахи делили земли джунгар" читайте здесь.