Как государства Центральной Азии делят наследие Чингисхана

1 июня 2026 года в студии проекта Oishyl Project встретились два известных исследователя средневековой истории Центральной Азии — казахстанский историк и политолог Жаксылык Сабитов, руководитель Института изучения Улуса Джучи, и узбекский историк, кандидат исторических наук Бахтиёр Алимджанов, старший научный сотрудник Института антропологии Академии наук Республики Узбекистан. Их разговор состоялся сразу после Международного симпозиума по истории Золотой Орды, прошедшего в Астане. Однако фактически беседа затронула гораздо более широкий вопрос: кому принадлежит наследие Чингисхана и его потомков?

Сегодня речь идёт уже не только об академической истории. Наследие Монгольской империи становится частью национальных исторических проектов Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана и других государств Центральной Азии. И именно Казахстан первым сделал здесь наиболее заметный шаг.

Казахстан и «джучидский поворот»

Первым серьёзный ход сделал Казахстан.

Ещё в 2019 году президент Касым-Жомарт Токаев поддержал празднование 750-летия Таласского курултая, а затем на государственном уровне началось активное возвращение Золотой Орды в национальную историю. Кульминацией этого процесса стали создание Института изучения Улуса Джучи, крупные научные программы и международный симпозиум 2026 года.

Одним из главных идеологов этого направления стал Жаксылык Сабитов.

Суть казахстанской концепции достаточно проста. Если раньше история Казахстана выводилась преимущественно из Казахского ханства XV века, то теперь государственная традиция отодвигается глубже — к Улусу Джучи и Золотой Орде.

Ключевой точкой отсчёта здесь становится Таласский курултай 1269 года. Сабитов рассматривает его как момент окончательного обособления Улуса Джучи, Улуса Чагатая и владений Хайду от общеимперского центра. В интервью он даже сравнил этот процесс с Беловежскими соглашениями конца XX века. Именно через эту интерпретацию Казахстан получает возможность рассматривать Улус Джучи как собственную историческую государственную традицию.

Насколько бесспорна эта концепция?

Однако такая трактовка принимается далеко не всеми историками.

Главная проблема заключается в том, что Таласский курултай 1269 года не был провозглашением независимости в современном понимании этого слова. Несмотря на усиливавшуюся автономию отдельных улусов, чингизиды продолжали воспринимать себя частью единого династического мира, основанного Чингисханом. Связи с монгольским ядром ещё долго сохранялись на политическом, династическом и идеологическом уровнях.

Поэтому многие исследователи рассматривают Таласский курултай не как окончательный распад Монгольской империи и появление полностью независимых государств, а как важный этап перераспределения власти внутри огромной чингизидской системы. В этом смысле попытки представить Улус Джучи или Улус Чагатая уже в XIII веке как полностью обособленные политические образования нередко отражают не столько средневековые реалии, сколько современные национальные исторические концепции.

Кроме того, сама постановка вопроса о «наследовании» улусов современными государствами часто страдает от методологической проблемы: исторические категории XIII века (династия, улус, империя) подменяются современными понятиями национального государства и суверенитета. Именно это несоответствие и порождает большинство споров вокруг наследия Чингисхана в Центральной Азии.

Юг Казахстана, Алматы и территория, которая не была Джучиевой

Есть и другой вопрос.

Если современный Казахстан объявляет себя прямым наследником Улуса Джучи, то как быть с тем обстоятельством, что значительная часть юга современного Казахстана исторически находилась вовсе не в Джучиевом улусе?

Алматы, Семиречье и многие районы нынешнего юго-востока Казахстана относились к Улусу Чагатая, а позднее — к Могулистану. Поэтому сама история Казахстана объективно связана не только с джучидским, но и с чагатайским наследием. Однако в рамках текущей государственной исторической политики это наследие не выносится в отдельную идеологему и не акцентируется как самостоятельная государственная традиция. Хотя, как показывает практика, Институт изучения Улуса Джучи под руководством Сабитова уже занимается историей Чагатайского улуса. Сабитов в интервью прямо говорит, что институт завершил проект по истории улусов Чагатая, Хайду и Могулистана, подготовил монографию и энциклопедию. Таким образом, казахстанская историческая школа де-факто включила чагатайское наследие в орбиту своих исследований, не выделяя его в отдельный проект.

Чагатайский улус как следующий этап борьбы за наследие

Именно этот вопрос поднял в студии Oishyl Project Бахтиёр Алимджанов.

По его мнению, если Казахстан начал активно развивать джучидское направление, то рано или поздно аналогичный процесс должен начаться вокруг Чагатайского улуса.

Однако здесь возникает любопытный парадокс.

Чагатай был одним из самых последовательных защитников Ясы Чингисхана и традиционных монгольских порядков. Средневековые источники неоднократно подчёркивают его жёсткое отношение к любым отступлениям от монгольского закона. Более того, ранние чагатаидские элиты долгое время сохраняли настороженное отношение к исламизации.

Сабитов, прекрасно понимая это противоречие, с улыбкой спросил Алимджанова, планирует ли Узбекистан всерьёз претендовать на наследие Чагатая. В этом вопросе сквозила и ирония, и чёткое понимание того, насколько сложно узбекскому нарративу совместить исламскую и тимуридскую традицию с фигурой человека, который при жизни активно противостоял исламизации своего улуса и оставался ярым приверженцем Ясы Чингисхана.

Алимджанов, в свою очередь, признаёт: ответ пока не найден. Интеграция Чагатая в узбекский исторический пантеон требует либо серьёзной ревизии образа самого Чагатая, либо пересмотра отношения к Тимуру и исламской традиции. Однако, по его словам, ни один из этих сценариев в ближайшей перспективе не выглядит реалистичным.

Почему Узбекистан не спешит с «чагатайским поворотом»

Как отмечал Алимджанов, Узбекистан сегодня находится в иной исторической ситуации.

Если Казахстан сделал ставку на Золотую Орду, то Узбекистан последние десятилетия строил национальный исторический нарратив вокруг личности Амира Тимура. В этой системе координат Чингисхан и монгольское завоевание традиционно воспринимались скорее как разрушительная сила.

В интервью Алимджанов прямо указывает на это: в узбекском официозе Тимур подаётся как освободитель, изгнавший монголов из Мавераннахра. Историческая же реальность сложнее — Тимур происходил из тюркизированного монгольского племени барласов и сам легитимировал свою власть через родство с Чингизидами, приняв титул Гуркан (хурьгэн, «зять»). Но в публичном нарративе, как отмечает Алимджанов, монголы остаются только в «чёрных тонах», и это создаёт серьёзный барьер для признания Чагатайского улуса частью узбекской истории.

По словам Алимджанова, отношение к Чагатаю в узбекском обществе пока остаётся довольно слабым. Однако ситуация постепенно меняется: в новые школьные учебники уже включены разделы по истории Чагатайского улуса.

При этом сам исследователь считает, что в Узбекистане может произойти не столько «чагатайский поворот», сколько «шейбанидский». Это связано с тем, что династия Шейбанидов гораздо легче вписывается в современную узбекскую историческую традицию, чем фигура самого Чагатая.

Кыргызстан и неочевидные претенденты

Любопытно и другое наблюдение Алимджанова. По его словам, сегодня история Чагатайского улуса зачастую изучается в Кыргызстане активнее, чем в самом Узбекистане.

И это неудивительно. Значительная часть исторического Могулистана находилась именно на территории современного Кыргызстана. Если в будущем начнётся масштабное переосмысление чагатайского наследия, Кыргызстан неизбежно станет одним из участников этого процесса.

Таким образом, потенциальное наследие Улуса Чагатая объективно не может принадлежать только одной стране.

Почему вообще возникла борьба за наследие Чингисхана?

Причины здесь лежат гораздо глубже академической науки.

После распада СССР государства Центральной Азии столкнулись с необходимостью заново объяснить собственную историческую субъектность. Идеологический вакуум требовал заполнения, а средневековые империи дали для этого удобный материал. Они позволяют показать глубокие корни государственности, связать современную страну с крупными историческими центрами силы и сформировать позитивный образ прошлого.

К этому добавляется и психологический эффект империи. Как отмечал Алимджанов, центральноазиатское население воспринимает историю не как завершённый процесс, а как продолжающийся поток. Поэтому прошлое здесь — не архивный фонд, а поле для эмоционального присвоения.

По сути, каждая страна ищет в эпохе Чингисхана ту часть наследия, которая лучше всего соответствует её современным задачам. Казахстан нашёл её в Улусе Джучи. Узбекистан пока продолжает опираться прежде всего на Тимура, но всё чаще обращается к Чагатайскому улусу и Шейбанидам. Кыргызстан постепенно усиливает интерес к истории Могулистана и восточной части чагатайского мира.

Вместо заключения

Наиболее интересный вывод из дискуссии Сабитова и Алимджанова заключается в том, что борьба идёт не столько за прошлое, сколько за настоящее.

Никто не может монополизировать наследие Монгольской империи. Улус Джучи был многоэтничным государством. Улус Чагатая охватывал территории нескольких современных стран. Могулистан, Золотая Орда, Шейбаниды и Тимуриды оставили след сразу у многих народов региона.

Поэтому вопрос сегодня звучит не так: «Кому принадлежит наследие Чингисхана?» Гораздо точнее спросить иначе: каким образом разные государства Центральной Азии используют это наследие для формирования собственной исторической идентичности в XXI веке?

Именно вокруг этого вопроса в ближайшие годы, вероятно, и развернётся главная историческая дискуссия региона.

Т. Дарханов